загрузка...
Оно
шло по пыльной улице обычного города,
залитой вечерним пьяным августовским
солнцем. Шло, не понимая куда, подозревая,
что идет оно на запад. Шло на солнце, как
на раскаленный маяк, пахнущий пылью и
арбузами. Через прорвавшиеся ремешки
слишком маленьких сандалий тридцать…
размера пробивались смуглые то ли от
пыли то ли от солнца пальцы, при каждом
шаге подковыривавшие теплый асфальт.
Оно смотрело прямо перед собой, щурилось
на слабеющее алое солнце, глаза болели,
было непривычно так долго идти и смотреть,
ни разу не опустив глаз, не отведя взгляда.
Еще вчера оно подумало бы о том, что за
продолжительное созерцание красоты заката
приходится расплачиваться болью в глазах,
и эта мысль бы вызвала приступ раздражения
и еще чего-то хуже. Но не сегодня. Оно не
думало ничего. В голове было пусто, звонко
и легко, как в воздухе после дождя. Пусто,
звонко и легко от веселого щебетанья
птиц и редких прохожих, идущих в основном
навстречу. Оно всегда слегка пьянело
от приятных запахов, особенно еды, и сейчас,
когда повсюду пахло жареными пирожками,
выжженной солнцем травой и фруктами,
оно чувствовало себя почти в раю. Оно
расслабилось и млело на ходу. Внезапно
очнулось от порыва прохладного влажного
ветерка, попахивающего болотцем. Какой
родной запах. Теплый, влажный, добрый,
гаденький, липкий, лягушечный, милый.…Этот
запах, повергающий весь город в уныние
из-за аллергии, астмы, да и просто из-за
желания проживать в цивилизованном, чистом
городе без заболоченной речки почти в
самом центре, которая воняет летом. Этот
запах был по-настоящему мил существу,
проводившему у реки в компании любопытных
лягушек массу времени, которое тратилось
на размышлении, самокопания и ковыряние
палочкой жирной болотистой земли, приносящие
некоторое облегчение. Оно чуть было не
понеслось в этом ассоциативном водовороте
воспоминаний, но вовремя остановило встрепенувшийся
мозг, вернув в уставшую голову, заслуженную
пустоту и звонкость. Оно идет и не передумает,
оно больше не думает и не боится. Надо
узнать время – оно остановило проходящего
мимо немолодого мужчину в глухо застегнутой
рубашечке и соломенной шляпе, бросающей
тень на потное лицо. Полдевятого или полтретьего.
Можно было бы разобрать, если бы не звенело
так громко в ушах. Он удивился – ну и что,
многие удивляются, особенно пожилые,
не понимают, смотрят и удивляются. Ну
и ладно, у него же голос, наверное, скрипучий
как у зануды. Пусть лучше звенит, можно
и погромче. Вам назад, – сказало оно мужчине
и пошло дальше. Полтретьего или полдевятого,
главное – сегодня. Как приятно, думало
оно, уши общаются посредством азбуки
Морзе, они ласковые, нежные друг с другом,
теперь им ничто не мешает, не то, что раньше,
когда голова была забита тяжелыми серыми,
острыми булыжниками мыслей. Может все
органы, и части тела любят друг друга
и хотят быть ближе, разговаривать. Наверно
поэтому мы сворачиваемся во сне в уютный
клубочек. Оно поежилось от переполнившей
тело нежности. Нежность была горячей
розово-оранжевой с дразнящим запахом
женских волос и солоноватым привкусом.
Она зарождалась где-то в районе желудка
и, вырвавшись на свободу наглой безудержной
волной, пускалась в пляс по сосудам, отзываясь
легким покалыванием в подушечках пальцев
и учащенным сердцебиением. Теплый душный
вечер усиливал запахи, стоявшие в воздухе
и расширял молекулы чувств, они будто
отделялись от существа их испытавшего,
отплывали немного всторону и вверх, набухали,
делались округлыми, прозрачными, притягательными,
немного вульгарными как спелые гогошары.
Их можно было взять в руки, пощупать, погладить,
расковырять и посмотреть что внутри.
Но так как было лень, лучше всего было
подтолкнуть их рукой вверх как воздушный
шарик и отправить в вечное странствие
по вселенной. Оно улыбнулось своим странным
мыслям. Впереди показался мост, оно сбавило
шаг, хотелось напиться этим воздухом
с невесомыми пылинками, танцующими в
лучах солнца, запомнить физическое ощущение
счастья, не пускавшее страх под кожу.
Подумать о той, кто поначалу была причиной
учащавшихся приступов нежности, о которых
сама и не подозревала, и в итоге сделала
жизнь без себя в главной роли невозможной.
Невозможно было проснуться, не подумав
о ней. Ее глаза, запах, силуэт, растворяющийся
в темноте, невозможно было не носить с
собой на лекции, домой, опять… и так до
следующей встречи, чтобы сфотографировать
взглядом и скрыться в подъезде, а потом
ночью, глядя в черный потолок бережно
перебирать и изучать хранимые в памяти
образы. Она была замужем и, наверное, счастлива.
Оно было счастливо, стоя дождливым днем
на балконе, босыми ногами на мокром
полу, и представляя, что сейчас покажется
из-за угла она, приблизится, вдруг посмотрит
наверх и их глаза встретятся, она улыбнется
и закроет зонтик, а потом оно спустится
к ней, или она поднимется на третий этаж,
это уже неважно. От таких мыслей оно расслаблялось,
растворялось во влажном дерзком воздухе,
парило над городом, пронизывало радугу,
падало и впитывалось в землю. Оно любило
проснуться часов в пять утра, проскользнуть
в коридор, напялив джинсы и майку, разодрав
пальцами непослушные волосы, выскочить
на улицу, пойти размеренным шагом никуда,
но очень целенаправленно, иногда озираясь
по сторонам, как шпион. В пять утра все
по-другому, можно представить себе все
что угодно. В пять утра люди летают над
городом по своим делам, кто-то тихонько
плачет, сидя на ветке дерева, кто-то, заливаясь
беззаботным смехом, пролетает над головой,
обнимая шестилапого очень хорошего фиолетового
кота и волоча за собой вагон радостей.
Воздух густ и сладок от повышенной концентрации
снов. Контуры обманчивы, размыты. Мягкие
бархатные звуки глухи и протяжны. Оно
гуляло по серым волшебным улицам, думая
о том, как беззащитны люди во сне, ранимы.
Любой человек, кем бы он не был в жизни,
банкиром, чемпионом мира по боксу, хулиганом-старшеклассником,
ученым, может ни с того ни с сего проснуться
в слезах от кошмарного сна. Во сне люди
становятся собой, хотят счастья и боятся.
Может быть, она сейчас тоже плачет на
ветке или носится под звездами где-то
совсем далеко, где сейчас день, мне ее
не догнать. А если она плачет и боится,
я ее найду и успокою и никогда не оставлю.
Так оно думало, осторожно делая шаги и
прислушиваясь. Очень серьезными выглядят
дома в пять утра. Когда изменчивые человеческие
души парят или мечутся, решая проблемы
своей ночной жизни, не понимают, боятся,
плачут, ищут, ведут себя крайне необдуманно,
руководствуясь лишь чувствами, дома остаются
сильными и величественными. Они устремляют
горящий окнами или темный спокойный взгляд
вдаль с полной уверенностью, что все будет
хорошо, будет утро, за ним день, потом
вечер и снова ночь. Им нужно верить, они
знают, они стоят много лет и повидали
немало судеб. Дома надежные гордые мудрецы,
они всегда дышат глубоко и спокойно. А
антенны на крыше – это связь с космосом,
оттуда поступает мудрость вселенной,
спокойная вечная мудрость, оттуда, где
истина не оставляет места суете. Мост
выглядел тоже очень достойно, но желания
прийти к нему не возникало. Он принадлежал
другой, водной стихии, которая в темное
время суток крайне негостеприимна.
Глядя на мост, возвышавшийся над хрустально
спокойной поверхностью реки, возникали
ассоциации с водяными, пиявками и злыми
русалками. Хотелось не смотреть и отойти
подальше. Оно попятилось и споткнулось
о небольшой камень, почти полностью втоптанный
в изможденную городскую землю, выглядывала
только верхушка, отполированная временем
и ногами несчастных людей, спотыкавшихся
об него раньше. Споткнувшись очень здорово,
расслабленное тело с силой подалось вперед,
взгляд на доли секунды устремился в небо.
Пребывая в такой нелепой позе, оно успело
заметить в небе чайку и тяжелую высоту
бесконечности над ней, бесконечность
желто-голубоватого молочного цвета с
багровыми разводами к горизонту. Еще
немного бездействия и оно бы, возможно,
вернулось туда, но подсознание сработало
вовремя, скомандовав мышцам обрести равновесие.
В голове включилась любимая песня. Оно
любило эту песню уже восьмой год. Это
была прекраснейшая из любимых песен,
разложенная по полочкам, заслушанная
до дыр, каждая нотка гордо выпархивала
из колонок и перемещалась в любящие уши,
зная, что там внутри ей всегда рады, ее
похвалят, ею насладятся, ее запомнят до
следующего раза. Песня, просто чудо. Песня
крыш, троллейбусов, дорожной пыли, остановок,
окон, прочих излюбленных мест двадцатилетней
странной жизни. Конечно, сейчас оно не
будет думать о жизни, есть песня, она это
делает гладко, без лишних слов, завихренных
фраз, неудобностей. Когда говоришь о своей
жизни, хочется сделать так, чтобы себя
было немножечко жаль, это помогает, такие
мы, мол, симпатяжки, что ж…будем дальше
жить…Будем…Оно взглянуло на небо, в
нем не было чайки. Не было солнца, движения.
Не было напряженности, только безмятежность
и сила. Небо разряжено. Энергия нуждается
в выходе, она находит его в птице, пролетевшей
и разрезавшей застывшую панораму из голубого
молока с пеной. Птицы нет, небо свободно
и чисто, дышит на землю, устало, надеясь
на завтрашний день. Оно любит небо и песню,
и маму, и много еще чего. Оно еще вспомнит
чайку и запахи. Оно развернулось и неспешно
пошло обратно.
